07:31 

Мысли герани

Уиллиам
И звезды зажигаются в глазах, где мы бросаем вызов бездорожью
Продолжение сразу же помещаю в комментарии, длинный рассказ с некоторыми иллюстрациями.

Мысли герани

Мне снилось –
Он мне позвонил в последний мой приют.
И ненароком обронил, что здесь Его убьют…
Проснулся я и закурил, и встал перед окном
И был весь опустевший мир – один сиротский дом.
(Наутилус)


Великий прокуратор Иудеи Понтий Пилат проснулся вечером в четверг, 13 числа месяца нисана, и изволил приказать отнести себя в отхожее место. Там великий прокуратор надолго закрылся, и до слуг доносился громкий шум воды и голос прокуратора, декламирующий:
- Наталья Павловна раздета, стоит параша перед ней…
Жена прокуратора, Александра, отдыхала на море и Пилат воздавал должное нектару. Вследствие чего страдал сильными головными болями поутру, а также тошнотой и расстройством всех чувств.
Пилат вышел и приказал подать себе свежий хитон и мантию, а так же парадную колесницу, достойную самого императора Тиберия. После чего поехал по городу, милостиво кивая приветствующему его народу. Его сопровождал любимый центурион.
Таким образом Понтий Пилат и приехал на работу, поспев к концу рабочего дня. Но, как известно, шеф не опаздывает, а всего лишь задерживается. Подчиненные, которые уже собрались было расходиться по домам, склонили головы. Прокуратор нахмурился, потому что ему показалось, что они сделали это недостаточно вежливо, и заставил их поработать еще немного. До полуночи, если точно. И они сказали громко:
- Как строг, но справедлив наш шеф!
А сам шеф пошел в свой кабинет, проверил наличие там всех бумаг, свежего кофе и секретарши, после чего отправился домой. Но колесницы возле офиса не оказалось.

@темы: Уиллиам, Рисунки, Рассказы, Проза, Мутант Тсорг, Мутант TSORG, Летопись, Дишан, Волчица, Бессонница, №4, Dee Shan, Шико

Комментарии
2012-11-13 в 07:31 

Уиллиам
И звезды зажигаются в глазах, где мы бросаем вызов бездорожью
«Очевидно, этот подонок центурион опять поехал на служебной машине по личным делам», - подумал с яростью прокуратор. Пришлось ловить маршрутку. В маршрутке было тесно, к тому же туда сели панки, отказываясь, однаки, платить за проезд. Поэтому маршрутка долго не ехала. В конце концов водитель ничтоже сумнящеся проглотил обоих панков вместе со всеми их составляющими, и даже с грязными ботинками на гвоздях. Как и следовало ожидать, его немедленно стошнило, а панки, побывав в желудке водителя, только похорошели. Конечно, со своей, панковской, точки зрения похорошели. А с точки зрения Пилата – стали вонять еще противнее, чем раньше. Ему надоел этот бардак, прокуратор закрыл глаза, а когда их открыл – был уже в автобусе. «Здесь намного уютнее», - подумал расслабленно Пилат, но тут около него образовалась кондукторша.
- Платите! – гневно воскликнула она.
Пилат нашарил в кармане хитона серебряник.
- Долларами! – настаивала кондукторша.
Прокуратор Иудеи затравленно огляделся и увидел за окном колесницу, ведомую его любимым центурионом. Колесница ехала вровень с автобусом и центурион, привстав на цыпочки, кричал:
- Сюда, прокуратор, сюда!
Понтий Пилат долго мучился со шпингалетом, но наконец открыл форточку и прыгнул прямо в объятия любимого центуриона.
Поехали домой, во дворец.

Юлий лежал на больничной койке, из носа его шли тонкие трубки. Через равные промежутки времени в палате что-то мерно пищало. Какой-то прибор. За окном качались деревья, голые и все насквозь осенние. Юлий, он же великий прокуратор Иудеи Понтий Пилат, балансировал над хрупкой и тонкой гранью, не решаясь, однако, упасть ни туда, ни сюда. Накануне он уже пытался умереть, не приходя в сознание, но ему не дали.
В коридоре бабушка-уборщица мыла пол и звенела ведром. Юлий, то есть Пилат, часто видел ее в своем дворце – там она тоже мыла пол. Очевидно, ни на что другое бабушка эта была не способна.
Пищал какой-то прибор. Очевидно, кардиограф, на маленьком экране которого пульсировала этакой веселой елочкой ярко-зеленая линия. Линия жизни Юлия, линия жизни, которая несколько недель назад стерлась случайно с его ладони. Юлий уже месяц, как был в коме.

Понтий Пилат, приехав во дворец, начал пить нектар. Впрочем, это он делал постоянно, поэтому даже говорить об этом не стоит. Нанектарившись, он включил телевизор. По ночному каналу шла передача «Вакховы забавы». Все там было так вакхово, что какое-то время Пилат завороженно смотрел на экран и пытался понять, правда ли такое бывает, или это они все придумали для телевизора. Потом ему надоело и он переключил на бои гладиаторов. Центурион, постоянно бывший при прокураторе, поскребся в дверь и попросил позволения тоже посмотреть. Пилат позволил, но сразу же послал его за попкорном. Они долго смотрели в экран, покрикивая азартно:
- Давай! Откуси ему ухо!
- Совок, куда он бьет?!
- Давай-давай-давай!
- А звери? Ну же, выпускайте зверей!
Потом попкорн кончился и телевизор, свисавший с потолка, потух и догорел, оставив в комнате лишь запах горелой пластмассы и черный дым, который, впрочем, вскоре развеялся. Прокуратор поцеловал на ночь своего любимого центуриона и пополз спать.

Аля сидела рядом с Юлием и задумчиво смотрела на тумбочку, на которой лежали книги, которые он часто читал: Новый Завет (Юлий вроде бы не был верующим, знала Аля, но часто читал Библию), «Мастер и Маргарита» и какое-то, что называется, научно-популярное издание под названием «Римские Легионеры». Аля принесла эти книги несколько дней назад, сама не зная, зачем. Юлий не мог их читать, и неизвестно было, сможет ли когда-нибудь. Еще на тумбочке лежала открытка из фирмы, где Юлий работал, подчиненные желали ему скорейшего выздоровления. Открытка предназначалась скорее Але, чем Юлию. Правда Аля сильно сомневалась в том, что заместитель Юлия так жаждет увидеть его здоровым. Аля задумчиво посмотрела на черную обложку Нового Завета. Ей снилось на днях нечто божественное. Вроде как она была не то святой Варварой, не то Жанной Д’Арк и ее казнили… Такие дикие сны снятся. «Интересно, снится ли что-нибудь ему», - подумала Аля.

____________________

Автор рисунка - Dee Shan


____________________

Прокуратор был разбужен на рассвете. Голова болела, жутко болела от нектара. Ночью ему снились кошмары – будто бы его пригласили в передачу «Вакховы забавы», и туда же пригласили вчерашних гладиаторов. И тигров. И все они там… вакхически забавляются. А сам прокуратор пытается от них спастись. Прокуратор проснулся в холодном поту. Увидев на своем плече мускулистую мужскую руку, он заорал дурниной, но оказалось, что это всего лишь центурион, который прокураторское плечо тряс. Было раннее утро.
- Какой сегодня день недели, Марк? – спросил великий прокуратор Иудеи и икнул, обдав центуриона запахом нектарового перегара.
- Пятница. – ответил тот. – К вам пришли, о великий прокуратор. Хотят вас видеть.
- Из фирмы? – спросил Пилат, подавляя рвотный спазм.
- Нет, иудеи.
Пилат выругался и приказал отнести себя в удобства. Побыв в удобствах достаточное время, он облачился в свежие одежды, накинул мантию и, покачиваясь, спустился в нижний приемный зал, у дверей которого его ждали иудеи, не желая войти внутрь. Здесь были члены синедриона. Первосвященник почесал в бороде, расчесанной и блестящей, и сказал:
- О прокуратор, мы привели на суд к тебе человека, злодея и преступника. Он обвиняется в страшных преступлениях.
Пилат, которому было с высокого кипариса плевать на всех преступников, членов синедриона и бороду священника, плюхнулся в кресло. Его мучило тяжелое похмелье, голова просто раскалывалась. Центурион Марк, стоявший за спинкой кресла, предупредительно поднес ему чашу с каким-то горьким травяным настоем. Пилат сделал глоток и ему слегка полегчало. Но только слегка.
- Он развращает народ, – зачитал первосвященник, - он называет себя Царем. Возмущается против власти кесаря, проповедует и учит странному.
«Ну и хрен с ним», - подумал Пилат, а вслух сказал:
- Ну и что же, судите его сами.
- Мы не имеем права. – Сказал первосвященник, мерзостно тряся бородою, - Не можем придать смерти никого.
«Ну, конечно, связываться неохота», - подумал Пилат, наблюдая, как над головой первосвященника кружится влетевшая с террасы птица.
- Введите преступника и оставьте меня с ним, - сказал Пилат.
Синедрионцы кивнули и утянулись в дверь, но перед тем, как им выйти, птица нагадила-таки на голову первосвященнику. Пилат зажмурился от удовольствия, но его скрутил приступ тошноты. Он нагнулся к маленькому бассейну, думая, что сейчас его вывернет наизнанку. Но его так и не вывернуло. Потом Пилат схватил руку Марка, все еще державшую чашу, но в чаше не оказалось ничего. «Неужели я все выжрал?» – тоскливо подумал Пилат, и тут в зал вошел стражник, тащивший худого человека. По некоторым признакам можно было определить, что пленник, который болтался в руках стражника подобно марионетке, был предварительно сильно избит. В этот момент в зал вошла сгорбленная маленькая старушка с ведром и шваброй и принялась тереть пол. На ней был синий халат, а на голове ее красовался веселенький ситцевый платочек. Она деловито отодвинула стражника и преступника, которые мешали ей пройти. Бледно-зеленый Пилат сделался апоплексически красен, потом опять побледнел и, закатывая глаза, проревел:
- Во-он!!! Все, кроме преступника – вон!
Стражник, старушка, разбрызгивающая грязную воду из ведра, и центурион Марк испуганно метнулись к выходу, сбивая друг друга с ног и тихо подвывая от ужаса. К дверному проему все трое поспели одновременно, вследствие чего застряли. Пилат закрыл глаза и уронил голову на колени. Голова немедленно взорвалась, и Пилат перестал внимать и лицезреть цирк шапито в дверях. Когда голова собралась снова и Пилат осторожно ее поднял, в зале не было никого, кроме него и пленника, которого прокуратор начал от нечего делать рассматривать.

2012-11-13 в 07:31 

Уиллиам
И звезды зажигаются в глазах, где мы бросаем вызов бездорожью
Автор рисунка - Шико


_____________________

Аля сидела на стуле около койки Юлия и долго смотрела на его изменившееся лицо. Сейчас он казался в чем-то моложе, в чем-то – старше, чем раньше. Кожа была нездорового бледно-желтого цвета. И что-то постоянно пищало в палате.
- Вам пора. – сказал, входя, доктор.
Аля тоскливо посмотрела на Юлия и, выходя из палаты, чуть не споткнулась о маленькую бабульку, которая внаклонку мыла пол. Аля быстро извинилась, прошла по коридору и вышла на лестницу. Там, на лестничной площадке, на подоконнике, она заметила герань. Герань была в горшочке, чахлая и вялая. Листья и серментно-толстый стебель, похожий на ногу насекомого, были не зеленого цвета, характерного для нормальных растений, а какие-то бледно-желтые, полумертвые, но все же продолжающие торчать из горшочка. Ни одного цветочка не было на ней. «Наверное, та бабушка пестует это убожество, - подумала Аля. – Растет, не мертвый, но и не совсем живой, цветок без цветов, желтый и недвижный в своем горшке. Интересно, что может чувствовать эта герань, о чем думать?..» Аля горько вздохнула и пошла вниз по лестнице, не зная, вдовой себя считать или мужней женой.

Пленник был довольно высок и очень худ, длинные и прямые темно-русые волосы спускались на плечи. Бородка пленника синедриона была вся в крови, лицо было раскрашено следами побоев, которые, однако, не смогли изуродовать окончательно его тонкого, нервного лица. Была, однако, в этом лице какая-то нездоровая размягченность, полудетская ясность, и Пилат, видевший часто, как синедрион приговаривает подобных блаженных, тяжко вздохнул. Похоже, пленник был просто-напросто идиотом, больным человеком. Человек был босиком, на нем были грязные джинсы-клеш и мешком висела майка, также измаранная грязью и кровью. На груди был грубо намалеван знак, похожий на трехпалый след, какие оставляют на грязных перилах террасы птицы. Такой знак прокуратор видел на уродливых рунических камнях галлов. А тут этот знак был еще и заключен в круг. Голова у Пилата мучительно болела. Он судорожно сглотнул, вспомнив, что ему, вроде, надо что-то сказать пленнику, да и вообще надо как-то с ним разобраться. И вдруг пленник взял, вдруг, и улыбнулся разбитыми губами. Да-да, ободряюще улыбнулся прямо в лицо прокуратору, мол, говори, не стесняйся.
- Что это ты улыбаешься перед прокуратором Иудеи? – вопросил Пилат, морщась от звука собственного голоса.
Пленник заикался и слегка шепелявил, плохо произнося звуки «с» и «ш». Он сказал:
- П-простите, о в-великий прокуратор. Если вы не желаете, я не б-буду.
И правда, перестал улыбаться.
«Точно, безумен, – подумал прокуратор. – Клинический идиот».
- Кто ты, откуда? – спросил он, прижимая руки к вискам.
- Люди зовут м-меня Иисус, Иса из Галилеи, города Наз-зарета. – ответил пленник.
С террасы засветило солнце, сделав фигуру его темной, с золотым ореолом. Пилат зажмурился и, солнце пропало. Когда он вновь их открыл – солнца все еще не было.
- Иса из Назарета, ты объявлял себя Царем Иудейским? – спросил Пилат, полный желания закончить эту бесперспективную беседу и поскорее избавиться от пленника.
- Эти люди рассказали теб-бе об этом? – спросил с интересом пленник.
- Не задавать вопросов, – бросил прокуратор – Отвечать четки и ясно. Священники твоего народа предали тебя мне. Ответь – почему? Что ты сделал? Называл ли ты себя Царем?
- Нет, не называл, – ответил пленник. – Меня назвали т-так люди.
- Понимаешь ли ты, что это преступно? – спросил Пилат.
- Нет, я не считаю т-так. – с готовностью ответил пленник – Мое Царство – д-другого, и не может попрать власти кесаря.
- Значит, ты – Царь? – настаивал Пилат.
Ему уже стало интересно. Человек сей был явно безумен, но безумие это было какого-то занятного вида.
- Люди называют меня т-так. – повторил пленник – Я не называл себ-бя Царем. А Царство мое – во мне. Т-такое царство есть у каждого раба, только кто-то заполняет его хлеб-бом, вином, или, например, бататовской кашей, а я – любовью и истиной.
- Любовью... – пробормотал Пилат – Истиной... Что есть истина?
- Истина в т-том, что свой мир есть у кажд-дого, но случилось так, что мои слова достигли ушей многих. Истина в т-том, что небесам не нужны ни священники, ни храмы, ни молитвы.
- Тогда что же религия? – спросил заинтересованно Пилат, забывая даже о своем скверном самочувствии.
Ему нравился этот человек. Он, если бы мог, спас его от синедриона. Но подозревал, что сделать этого не удастся.
- Религия... – пленник закинул голову и задумчиво посмотрел в потолок – Бог – это свет в каждом из нас.
- Значит, в тебе и Бог, и свет, и Царство? – уточнил Пилат.
- Угу, – кивнул пленник. – Именно т-так.
- И власть, значит, тоже – в тебе?
- Д-да, прокуратор, во мне, – согласился пленник. – У каждого цветка есть свой мир со своими составляющими. К-кто знает, о чем думают, скажем, герани?
- Антихрист, значит? – поинтересовался Пилат у пленника, пропуская мимо ушей демагогию о мыслях герани.
- Не т-то что бы... – пожал плечами тот – Просто мне не нужна власть внешняя. Возможно, и внешнего мира-то никакого нет, и мир эт-тот Я п-придумал. Заснул и увидел во сне.
- Ишь ты... – пробормотал прокуратор – Великий солипсист. А как же тогда люди, которые избивали тебя и, возможно, скоро убьют?
- Даже мир иллюзий не может быть идеальным, – опять пожал плечами пленник. – Г-грезы не всегда подчинены воле человека. Может статься, что вы, о великий прокуратор, спите и видите во сне меня. А вам не хочется меня видеть, или у вас болит голова. Но вы не можете ничего с этим под-делать.
- Ерунда, – бросил прокуратор. Потом долго молчал.
Его снова начало сильно тошнить и он, не поверив, конечно идиотским гипотезам пленника, все-таки попробовал сказать себе: «Смотри другой сон... другой». Естественно, ничего не получилось, мерзостная тошнота не проходила, да и боль нахлынула новой волной.
- Мне снится, как ты уходишь, – сказал Пилат, и пленник послушно направился к двери.
Когда он вышел, прокуратора скрутило. Появилась откуда-то бабуся-поломойка, подставила ведро.
Великого прокуратора Иудеи рвало черной желчью.

Аля остановилась около скамейки в сквере перед больницей. Ей было видно окно лестницы, на подоконнике которого стояла герань. «Думает ли он о чем-нибудь?» – грустно думала о муже Аля, садясь на мокрую скамейку – «Вспоминает ли обо мне? А быть может его сознание уже разрушено или частично повреждено и он видит лишь странные какие-то образы, неясные и болезненные? А может быть ничего нет, просто пустота?» Она представила себе черный тоннель, без света и дна, без стен и потолка. Где нет даже мыслей.

Пилат подумал о своей жене Александре. После чего голова снова заболела и, он рывком поднялся с кресла.
Он вышел из зала, прошел по коридору и оказался на площадке, где ждали его решения иудеи. Ему не хотелось думать ни о чем, хотелось не быть, слиться с белым камнем террасы, раствориться, уйти в черный тоннель без света и дна, без стен и потолка. Где нет даже мыслей. Но он не мог себе позволить такой роскоши.
Меж старейшинами и старшими священниками стоял юнец в футболке «Пинк Флойд» и жевал жвачку. Он явно не входил в синедрион, просто так, любопытствовал. Тут стоял и пленник, Иса из Назарета, около которого дежурили два стража.
- Я не считаю виновным сего человека, – сказал Пилат.
Толпа взорвалась. Эти степенные серьезные священники заорали все разом, только мальчик в футболке молчал.
- Он же преступник, мы не можем отпустить преступника! – кричал первосвященник с расчесанной бородой.
- Как тебя не любит твой народ, – задумчиво сказал Пилат стоящему меж конвоиров пленнику.
- Это з-закон жизни, – сказал тот, пожимая плечами.
- Вот пофигист... – пробормотал Пилат с уважением.
Он послал пленника к жирному уроду Ироду, который по случаю пасхи находился в Иерусалиме и являлся правителем Галилеи.
Пилат тосковал. Ему не хотелось, чтобы этот человек умирал. Ему вообще ничего не хотелось. Только – покоя.
Он смотался в офис своей фирмы, покричал немного на служащих, которые приседали и выпрыгивали в окна от страха. Потом ворвался в свой кабинет и упал в крутящееся кресло. На окне стояла одинокая герань. Запищало что-то – пришел факс. Пилат посмотрел на лист и увидел там круглый знак с птичьей лапкой внутри, сиречь пацифик. Пилат понял, что этот факс он послал себе сам. Слезы навернулись на глаза и он, открыв ящик, вытащил пачку аспирина, крикнув секретарше принести воды. Потом подумал и извлек еще и пачку транквилизаторов, горсть зеленых таблеток со знаком «$», корабль травы и пакетик кокаина. Подумал и, выбросив вытащенное добро в корзину для бумаг, принял один аспирин.
Поехал домой, чудом застав центуриона и колесницу на положенном месте, а не в разъездах по личным делам. Во дворце было жарко и паскудно.
Еще был Ирод, от чего стало еще жарче и еще паскудней. Ирод сидел на террасе и пил нектар, от вида которого Пилата передернуло.
- Во, прикол, а! – веселился Ирод – Нет, такого стеба не было с тех пор, как я смотрел ваш гладиаторский канал! Там мужику выпустили кишки и его ими обмотали!

2012-11-13 в 07:32 

Уиллиам
И звезды зажигаются в глазах, где мы бросаем вызов бездорожью
Автор рисунка - Шико



______________________

- Здорово, – оценил Пилат – Где пленник?
- Нет, Понт, ты крутой мужик, – заявил Ирод. – Давай с тобой оторвемся, а? У тебя, если я не ошибаюсь, еще фирма какая-то, да? Завтра суббота, не ходи никуда, возьмем рабынь и – в римскую баню, а?
- Где пленник? – повторил Пилат.
- Да твоя стража увела. – Ирод улыбнулся и изо рта у него побежала слюна – Мы ржали как ненормальные. Царь Иудейский!
Пилат тоже улыбнулся, правда, несколько неловко, и, морщась, выпроводил Ирода. После чего, приказав привести пленника, созвав священников, иудейских правителей и народ, объявил с террасы:
- Вы привели ко мне сего человека и сказали, что он виновен. Я не нахожу его виновным.
- А-а-а! Нет!!! Распни его! – завопила толпа.
Пленник молчал и улыбался. Пилат мрачно посмотрел на него, и он быстро перестал улыбаться, вспомнив, как прокуратор ему это запретил.
К прокуратору приблизился слуга, подал трубку телефона. Пилат поднес трубку к уху и услышал голос жены Александры:
- Не делай ничего праведнику этому! Мне был сон, и во сне я много пострадала за Него.
- Ты на Средиземноморье неплохо информирована, – заметил Пилат. – Но я занят, позвони позже.
Он отдал слуге трубку и посмотрел в толпу.
- У вас есть обычай, чтобы к Пасхе я отпускал одного преступника, – сказал Пилат, заметив еще трех заключенных – убийц и бандитов, которых он уже знал. – Кого хотите, чтобы я отпустил вам, Варраву или Иисуса?
- Варраву!
- О, бездна... – прошептал Пилат, затем крикнул:
- Что же делать мне с Иисусом?
Толпа заорала, забесновалась. Пилат ощутил во рту привкус аспирина.
- Распни его!
- Да будет распят!
- Распни, распни!!!
- Но какое же он сделал зло? – крикнул Пилат, хватаясь за перильца террасы.
- Да будет распят! – был ответ.
Руки плебеев ритмично вскидывались вверх, как на рок-фестивале, только сложены руки эти были не в приличествующую рок-концерту «козу», а сжаты в кулаки. Впрочем, кое-кто из членов синедриона показывал прокуратору средний палец.
Пилат схватил со стола кувшин с водой и, умывая руки, сказал:
- Кровь его на руках моих, я виновен в смерти этого человека, невиновного. Мне не отмыться никогда.
Но на него уже никто не смотрел.
Легионеры повлекли Иисуса во двор, издеваясь над ним, свистя и улюлюкая. Удивил отпущенный Варрава – умер от разрыва сердца. Очевидно, на его душу пришлось слишком много потрясений.
- Накажем преступника бичом! – кричал первосвященник с расчесанной маслянисто блестящей бородой, которого звали Каиафа и у которого дома заседал синедрион.
Это на него утром нагадила птица, что явно не сделало его добрее. Он уже сменил одежды, но зло на пленника, из-за которого произошла эта прискорбная маленькая неприятность, в нем еще осталось.
Пилат что-то закричал, но его не было слышно.

Бабуся-поломойка вошла в палату. За окном качались голые деревья, на тумбочке были книги. Все как всегда. Бабуся принялась мыть пол, залезла шваброй под кровать. Юлий лежал на кровати и приборы пищали как-то не так. Бабуся долго прислушивалась, потом нахмурилась, вышла в коридор и, поймав за рукав проходившую мимо санитарку, указала на палату Юлия. Та вошла туда, вышла и пошла звать врача. Врач вошел и стал что-то делать, был слышен его голос. Бабуся остановилась и любопытствовала в коридоре.
Поняла одно – Юлию явно стало хуже.

Толпа шумела как океан. Пилат ушел вглубь террасы и уставился на сигаретницу и кувшин, стоявшие на столе.
- Прокуратор! – раздался голос.
Пилат вздрогнул и обернулся.
Рядом с ним стоял давешний мальчик-подросток в футболке «Пинк Флойд». Он серьезно смотрел на прокуратора и молчал.
- Что? – спросил Пилат.
- Зря ты это сделал, прокуратор, – сказал мальчик.
- У меня не было выбора.
- Не было, – согласился юнец. – Но ты сделал его, выбор, неправильно. Впрочем, он тебя простит. Если кто-то будет говорить тебе, что есть ад – не верь им. Потому что Он простил всех, и никому не будет ада.
С этими словами мальчик ушел в стену. Пилат успеть заметить легкое свечение его фигуры. «Напьюсь» – обреченно подумал Пилат – «Напьюсь в зюзю». Он боялся зайти во внутренний двор. Там солдаты мучили пленника и издевались над ним. Наконец, он глубоко воздохнул и вышел.
Иса был в багряном одеянии и с венцом из колючей проволоки на голове. Солдаты кричали, били его, плевали на него и казалось, что они злятся на какую-то личную тяжкую обиду, которую пленник причинил каждому из них. Он мотался из стороны в сторону, его перекидывали от одного к другому, его осыпали бранью, но черты его лица не менялись, глаза были полузакрыты. Он был спокоен, хотя во время сильных ударов по его чертам пробегала судорога. И сверху над толпой легионеров навис огромный призрачный столб, похожий на ядерный гриб. Он был полупрозрачный и зловещий, как последствие атомного взрыва. Пилат шагнул к солдатам:
- Отпустите его!
Ису неохотно, но отпустили. Он увидел Пилата и улыбнулся, но его улыбка сразу же исчезла. Прокуратор так и не понял, то ли пленник вспомнил его приказ не улыбается, то ли приступ боли согнал улыбку с его лица. Пилат сказал:
- Я уведу его.
И, бросив Иисусу: «Следуй за мной!», вошел во дворец. Они прошли по галерее, и, выведя пленника на террасу, Пилат увидел страшные раны на его спине. Багряница была вся в крови, такой же багровой, и почти незаметной, если бы не влажный маслянистый блеск. Его долго били бичом, понял Пилат. Толпа, увидев Иисуса, завопила с новой силой. «Разогнать» – подумал Пилат с яростью – «Разогнать всех. Танками. Намотать на гусеницы... Толпа. Хочет крови. Толпа всегда хочет крови, даже если по отдельности каждый из них – добрый и чуткий человек». Он смотрел в морды черни, и они кричали, и они выли. Они были мокрыми и блестели; море, живое море человеческих лиц, поднятых к пленнику и прокуратору, колебалось и выло, сквернословило и накатывалось волнами на возвышение террасы.
- Люди! – крикнул Пилат и сам усомнился – люди ли?
Ему открылся вдруг потаенный, пренебрежительный смысл самого слова «люди». Один – человек. Когда много – не человеки. А так, люди... Толпа, дуреющая от предчувствия крови.
- Люди, – повторил Пилат задумчиво.
Потом посмотрел на одинокого Ису, тощие плечи которого были исполосованы кровавыми рубцами, и сказал:
- Это – человек. Он один – человек.
Толпа ревела нечто нечленораздельно-злобное.
- Неужели вы хотите распять его? – вопросил зачем-то Пилат, хотя сам осознавал нелепость своего вопроса.
- Дааа! Распниии!!!
На террасе материализовались несколько первосвященников, в том числе и обгаженный птицей Каиафа.
- Но это же преступник! – заявил он.
- Он не виновен, – сказал устало Пилат. – Я говорил с ним и счел, что он не виновен.
Потом обернулся к толпе и крикнул еще раз:
- Он невиновен!
- По нашему закону он должен умереть, потому что называет себя сыном Божьим, – сказал бородач.
- Чего? – пробормотал Пилат.
Он почувствовал, что на него сегодня достаточно. Судьба мне напиться, понял прокуратор. Но требовалось что-то делать, говорить, участвовать во всем... К тому же еще можно было как-то помочь.
Пилат увел Ису в нижний приемный зал, где они беседовали в первый раз, усадил его в кресло и, сняв с него проволочный венец, брезгливо кинул его в бассейн.
- Они новый навертят, – слабым голосом сказал Иса.
Капля крови сползла по его лбу. Сорвалась на щеку и скатилась подобно слезе, оставляя красную дорожку. Но глаза его были сухи и светлы. Пилат подвинул другое кресло, сел и, глядя в лицо пленнику, спросил?
- Что это значит?
Пленник молчал.
- Что это значит, я спрашиваю? – возвысил голос Пилат и, голова снова отозвалась мучительной болью – Как это – сын Божий?
- Покурить нет? – спросил Иса, поводя плечами, отчего кровь из ран побежала с новой силой.
Пилат поднялся, взял из стоящей на столе сигаретницы сигарету, тяжело упал в кресло снова и, протяну сигарету пленнику, чиркнул зажигалкой. Тот жадно затянулся, выпустил дым и, блаженно улыбаясь, сказал:

2012-11-13 в 07:32 

Уиллиам
И звезды зажигаются в глазах, где мы бросаем вызов бездорожью
Автор рисунка - Волчица (Уиллиам)


_______________________________

- Как хорошо.
- Замечательно! – взорвался Пилат – Превосходно! Просто полный... – он сглотнул, чувствуя, как накатывается тошнота – Тебя распнут на кресте, знаешь, что это такое?
- Угу, – кивнул тот, увлеченный сигаретой.
- Так что с Богом? – спросил Пилат.
- Я уже г-говорил. – пожал плечами пленник – Бог во мне. В какой-то степени я его сын, д-да. Я – часть Его, Он – часть меня. Все мы его дети.
- И они казнят тебя за эти твои речи?
- Угу, – снова промычал Иса. – Бедные люди, впадают в крайности. Т-то поклоняются мне как Богу, хотя я несу т-только искру Его в своей душе, причем в т-той же мере, что и все остальные, просто я знаю об этом. Т-то хотят меня убить, причем сами не знают за что, – он улыбнулся, словно приглашая прокуратора пожалеть вместе с ним несчастных людей, но осекся.
- Улыбайся сколько хочешь, – быстро сказал Пилат.
Пленник тут же улыбнулся во весь разбитый рот. Потом наклонил голову, отбрасывая со спины волосы, которые прилипали к крови, щекоча раны. Его лицо, обрамленное потными и липкими длинными волосами, словно светилось изнутри, продолжало светиться, несмотря на синяки и кровоподтеки. Он поднес сигарету к губам и сказал:
- Ты не имел б-бы надо мной никакой власти, если бы Богу не было угодно этого. Поэтому т-ты не виноват.
- Прости меня, – тоскливо сказал Пилат, глядя в пол. – Прости.
- Да, ладно,– улыбнулся пленник. – Фигня.

Юлий лежал вытянувшись на койке, а вокруг него суетились врачи. На кардиографе дело было плохо – сердце заработало на износ, такого темпа явно не выдерживая. Зеленые елочки делались все выше и выше, писк был все надсадней. Юлий, похоже, был совсем плох.

- Отпустишь его – будешь врагом кесарю, – сказал Каиафа на террасе. – Каждый, кто объявит себя царем – противник кесаря. Неужели кто-то может на глазах у всех попрать власть императора Тиберия?
«Сволочи, - думал Пилат. – Все вы – сволочи». В который раз выведенный на террасу Иисус вызывал бурю эмоций у толпы. Это же и есть Царь, подумал Пилат. Идиот, безумец и единственный нормальный человек здесь. Единственный Человек. Человек – царь природы. Царь над животными, царь над копошащейся, пожирающей друг друга, судорожно спаривающейся и подыхающей протоплазмой. Он не хочет власти, он вообще не понимает, как можно чего-то от этой протоплазмы хотеть. Просто те, кто в меру своего умишка услышал и переварил Его слова – истолковали их превратно и теперь чего-то хотят от Него. Но ведь у него же были ученики, друзья. Где они теперь? Где они все, куда попрятались?
Юлий Пилат шагнул к перилам, крикнул:
- Не он ли ваш царь?!
- Нееет! – завыло внизу – Распниии!
- Нет и не будет царя, кроме кесаря, – сказал Каиафа.
А ведь ненавидят римлян. Ненавидят императора, уроды. Но на все пойдут, лишь бы пролить Его кровь. Больше ничего не сделать, подумал Юлий Пилат. Больше ведь ничего не сделать...

- Доктор, ничего ведь не сделать! – крикнула сестра.
- Три кубика, – буркнул, тыкая пальцем в ампулы, доктор, знавший скверную примету. – Скажешь при реанимации, что больного не спасти, значит, не спасешь. – В вену. Если не выйдет, то будем колоть в сердце.

- Прокуратор, я велел поставить к кресту табличку с надписью «Царь Иудейский», – похвастался центурион Марк, находившийся в курсе событий. – Сказал – от вашего имени. На трех языках написано.
- Молодец, – пробормотал, отрываясь от чаши с нектаром, Юлий.
- А они сказали, надо было написать, не «Царь Иудейский», «Называл себя Царем Иудейским».
- А ты? – поинтересовался Юлий.
- Я их послал. – Радостно сообщил центурион.
- Умница, – похвалил прокуратор.
Они с Марком сидели в покоях Юлия. На низком столике стояли чаши и кувшины, на полу лежали бурдюки из-под вина. Марк всячески старался помочь горю прокуратора, танцевал, проглотил живую змею и всячески развлекал, но так и не спас от тоски Юлия. Тот был неизменно мрачен. В полдень было краткое солнечное затмение. Прокуратор так и не понял, правда, оно было, или у него на три часа потемнело в глазах. А теперь пятница подходила к вечеру, казнь уже давно началась. Прокуратор в который раз наполнил чашу. Марк взял гитару и запел Высоцкого:
Как-то вечером патриции
Собрались у Капитолия,
Новостями поделиться и
Выпить малость алкоголия.
Не вести ж бесед трёзвыми,
Марк-патриций не мытарился,
Пил нектар большими дозами
И ужасно нанектарился!

Хорошо пел центурион, Юлий даже прослезился. Потом отобрал у Марка гитару и спел сам:
А наутро я встал,
Мне давай сообщать,
Что хозяйку ругал,
Всех хотел застращать,
Что я голым скакал,
Что я песни орал,
А отец, говорил, генерал.

Тут прослезился Марк и стал подтягивать:
Лил на стены вино.
А кофейный сервиз,
Растворивши окно,
Просто выбросил вниз.
Я как раненый зверь
Напоследок чудил,
Выбил окна и дверь
И балкон уронил...

Дальше прокуратор и Марк поехали кататься на колеснице вокруг дворца и устроили то же самое, что и герой песни. Отрывочны и странны были воспоминания Юлия, впавшего в тяжелый запой. Вроде они трясли весь город, да так сильно, что раскалывались камни и открывались за чертой города гробницы и трупы выбрасывались из них наружу. Вроде Марк, правивший колесницей, сбил с узкой загородной дороги джип. Все тряслось и меняло форму, а может быть, тряслась всего лишь колесница с пьяным Юлием. Прокуратор кричал, сложив руки рупором:
- Царь! Царь! А вы – протоплазма!
Потом ему звонили и просили разрешения ускорить смерть висящих на крестах, потому что близилась ночь, а тела не должны были висеть на крестах ночь... И Юлий сказал:
- Он еще не умер, да?
- Он мертв, – ответили ему – Два других живы.
Юлий выл в темноту и хохотал, а потом наступило утро субботы, и его отнесли во дворец, он снова пил. И в субботу, 15 числа месяца нисана, пришли к нему иудеи и говорили:
- Он сказал: «после трех дней воскресну», прикажи охранять гробницу, чтобы ученики его не пришли, не украли тело и не сказали, что он воскрес.
- Делайте как знаете! – ревел Юлий и, трепетали перед ним, потому что он был страшен.

Игла, раздвигая ткани, вошла в сердце Юлия. Кардиограф бешено выбрасывал на экран зигзаги. Сестра огласила давление, врач сокрушенно покачал головой. Юлий уходил. Электрошок сделать было нельзя по весьма банальной причине – в большинстве приборы были старые и непригодные для работы, ибо больница плохо финансировалась. Врач нагнулся над Юлием, начал надавливать на грудь. Бесполезно.
Кардиограф вместо леса показал поле.
Врач повернулся к сестрам и сказал молодой сестричке, которая испуганно смотрела на все это дело:
- Дура. Если бы ты не сказала тогда, он бы выжил.

Юлий сидел в зале на краю бассейна, когда Он вошел.
Он был в своих джинсах и майке с пацифистской лапкой, которые были все еще грязны, но в меру, без пятен крови. Волосы и бородка Его были расчесаны, темно-русой волной лежали на плечах, кожа которых уже зажила.
- Здравствуй – сказал Юлий, не поднимая головы.
- Здравствуй! – охотно согласился Он.
Юлий молчал. Он тоже. Потом приблизился к столбику и сказал:
- Не позволишь в-взять сигарету?
- Конечно, – прошептал Юлий.
Он взял сигарету, с видимым удовольствием закурил и присел на корточки рядом с Юлием. Юлий покосился на Его руки – следы гвоздей были чуть видны, выглядели как старые белые шрамы.
- А они говорили – ты не воскреснешь, – сказал Юлий.
- Полно, т-ты не виноват. Д-да и они не виноваты, – сказал Он, улыбаясь. – Ты не д-должн винить себя.
Юлий поднял лицо. Посмотрел на Него, как Он подносит сигарету к губам, какие у Него тонкие губы, и все синяки и кровоподтеки исчезли. Только на лбу были тонкие белые шрамы от венца.
- Ты воскрес, – сказал Юлий.
- О, нет, – покачал головой Он. – Ничего п-подобного. Если тебя интересует мое тело – оно у людей, называющих себя моими учениками. Они д-действительно его выкрали. Ни м-много, ни мало на вертолете прилетели. Полный эффект воскрешения. – Он улыбнулся, улыбка его была столь заразительна, что Юлий улыбнулся тоже.
- А что теперь? – спросил Юлий.
- Трудно сказать... – Он повел сигаретой. – Главное – впереди много времени. Хочешь пойти со мной?
- Да, – сказал, не раздумывая, Юлий. – Да!
И бассейн раздался, превратившись в широкую водную гладь. Над головой Юлия вместо потолка залы было теперь серо-синее небо. Где-то вдалеке небо сливалось с водой. И горели звезды, было то ли ранее утро, то ли конец ночи. Звезды, редкие и неяркие, северные, горели и в небе, и в воде. Или море отражалось в небе, а небо в море. Они стояли на набережной, волна плескалась о камень. Пуст был берег в обе стороны, сзади была стена, а там, где она кончалась, далеко-далеко в сером тумане угадывались силуэты высоких домов. Не было никого.
Только у стены сидел на гитаре мальчик в футболке «Пинк Флойд» и кидал камни в воду. Увидев их, мальчик улыбнулся.
- Кстати, правда ли, что ада не будет? – спросил Юлий у Него.
Он посмотрел на залив и сказал:
- К-конечно. Никакого ада. Рая, впрочем, т-тоже. – Он бросил окурок в воду и шагнул за ним.
- Тогда... зачем? – спросил Юлий напряженно. – Зачем... всё?
Он оглянулся:
- Для тебя. Твой сон, твой мир...
- Мой Бог... – прошептал Юлий.
- Погуляем? – спросил Он и протянул Юлию руку.
Юлий осторожно коснулся Его пальцев. Пальцы были тонкие, но сильные, Юлий сделал глубокий вдох и шагнул с камня.
Вода держала. Юлий стоял и прислушивался к своим ощущениям, а Он, между тем, пошел вперед.
Юлий шел по воде залива в открытое море, шел по воде за Ним, на запад, который, впрочем, был и востоком, потому что там начало всходить солнце... Юлий догнал Его и, они пошли рядом, поднимаясь на волны и вновь опускаясь, пиная ногами бутылки.
Мальчик на берегу перебирал струны.

Бессонница

_______________________

Автор рисунка - Мутант TSORG


     

Журнал Цитадель

главная